zhuki06 (zhuki06) wrote,
zhuki06
zhuki06

Category:

Фрагменты из рукописи "Строгая девушка или Путешествие из Петербурга в Берлин": Сережа Дмитровский - второй слева, рядом - Артур Волошин





Почему так много поэтов спиваются или сторчиваются. Поколение Гены Трифонова и Евгения Вензеля спивалось, мое – старчивается. Сторчалось в большинстве своем. Неделю назад узнала от Юльки Беломлинской, что уже год как умер еще один кореш, друг юности – львовский поэт Сережа Дмитровский.

 

 Сережа Дмитровский

 

Мы познакомились в 80 году во Львове, на улице Армянской, в кофейне. Кофейня на улице Армянской была сродни нашему Сайгону. Среди постоянной публики там бывал весь цвет альтернативного львовского общества – поэты, художники, начинающие наркоты, фотографы и др., громко и тихо несогласные с режимом. Поэты и художники в большинстве своем были молодые и непризнанные. Среди них – Сережа.

 

Из вопоминаний о литературном Львове Марины Курсановой: «А к занятиям в Академиях, к чтению вслух, к бормотанию неясных пока слов и лежанию в траве мы ходили в горы, фехтовали рапирами с загнутыми концами и гарцевали на ипподромах.

На улице Армянской — неподалеку от места киношной мушкетерской дуэли — традиционно собирались те, кто составлял богемный цвет Города в 80-е годы. Те, кто нам Город сдал.

Сергей Дмитровский, Артур Волошин, Кузя, Игорь Никитин, Жорик Черный и Жорик Белый, Боря Бергер, Гошка Буренин...

В кафе приходили, потому что идти было больше некуда. Особенно в перерывах между парами в институтах. После дуэлей, ипподромов и походов в горы. Играли на гитарах и фортепиано, знали весь Серебряный век на память, девушки из этой компании были горды и непонятны для чужаков.

Не подступиться было к узкому кружку заносчивых вельможных юнцов с обязательными шпагами. На них хотелось смотреть, привстав на цыпочки, как из-за железной ограды, поражаясь фейерверку таланта и празднику, который всегда с ними.

Впрочем, многие и не подступали.

Юнцы читали во мгле кофеен и подсмеивались над провинциальной искренностью пришлых»[1].

 

Сережа сам подошел ко мне, признал, как впоследствие сказал, «центровую девчонку». Он разобрался сразу, что центр этот был не во Львове.

 

Львов – был провинциальным, по хорошему провинциальным, маргинальным, на задворках Российской империи.

 

«— Согласны ли вы, душа моя Павел Иванович, любезный читатель, с тем, что Львов — это провинция, западная оконечность бывшей Империи, в том числе литературной?

Провинция глубокая, глухая, особенная, в которой, по словам поэта, «лучше жить», коль уж выпало в Империи родиться.

— Вопрос: кому лучше?

— Да всякому маргиналу, живущему здесь, — а всякий живущий здесь — маргинал относительно русской литературы.

Да и сам Львов — в силу исторических тонкостей — маргинален, но об этом ниже (позже). Хотя о маргинальности Львова не спорят со дня подавления польского восстания Костюшко.

...Лучше же — ровно настолько, насколько обособленность диктует сосредоточенность и углубленность — ибо чем еще заниматься долгими европейскими вечерами?

Особенно осенью или зимой»[2].

 

Я была во Львове в киноэкспедиции с мамой в группе кинорежиссера Игоря Владимировича Усовым. Снимали фильм «Сицилианская защита». В одной из главных ролей был Александр Абудлов. Для провинциального Львова приезд киногруппы, тем более с такой звездой, был событием. Событием он стал и для Сережи – провинциального поэта. Сережа был «центровым», поэтом, но провинциальным, со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами. Внешне не было видно провинциализма, но акцент, и некие представления, меня мягко говоря шокировали. Среди моих близких в те далекие времена были исключительно ленинградцы и , как правило, из хороших семей. От западно украинского акцента он не избавится никогда.

 

Сережа говорил по русски с акцентом, хотя родным языком для него был русский, говорят нельзя на родном языке говорить с акцентом. Не знаю, не специалист. Это был даже не акцент, а интонирование. До этого я знала лишь одесское интонирование, но львовское интонирование было другим.

 

Мы познакомились ровно через 5 минут после того, как взглянули друг на друга. Сережа был общительным юношей, я была тоже общительной девушкой.

 

В этот месяц во Львове я снималась в групповке, или записывала паспортные данные других желающих сняться в массовке львовян. Сережа тоже хотел сниматься. Это были неплохие по тем временам деньги, при хорошем раскладе – 6 рублей 25 копеек в день. Мы снимались вместе. Потом я подустала от работы, сниматься перестала, только записывала паспортные данные снимающихся в ведомость . Была я занята таким образом по 2 часа в день, а деньги те же. Я стала только записывать массовщиков. Уставала я не от непосильной работы, съемки тоже были не по 8 часов, и можно было сачковать, это львовяне хотели попасть в кадр, а мне по хую было на такую вот славу. С непривычки, но денег и мне и Сереже хотелось. И я совершила должностно преступление. Если бы моя честная мама узнала, она бы исправила бы мою ошибку. Я стала записывать Сережу и его друзей, и семью (он приноисл паспорта бабушки и дедушки), как работников кинофронта – снимающихся в групповке, что стоило дороже, чем массовка. Таким образом, у меня в списке появились «мертвые души». В 20 лет, зрелый возраст для ГУЛАГа, я стала на путь должностного преступления. Первый и последний раз, больше меня воля судеб на должности, где можно было злоупотребить служебным положением, не допускала. Впрочем, справедливости ради, скажу, что и не на какие должности не допускала, так как я не работала нигде и никогда.


Так вот, мы получали с Сережей деньги и делили их пополам, или тратили вместе. Сережа вследствие нашего гешефта был свободен целый день, мне же приходилось немного работать. Он мне сочувствовал, он понимал бремя принудительного труда. Труд, правда, был не совсем принудительным (я сама сделала выбор, хотела сама гостиницу оплачивать, мама, в отличие от меня служебным положением НИКОГДА не злоупотребляла, НИКОГДА даже пуговицы из гардероба не взяла, да и всем запрещала мне давать. А я выпрашивала царские оригинальные пуговицы, пряжки, гербы и другие мелочи у ее подчиненных, пока она не видела и не слышала. Вот такая честная у меня мама, а я в папу, он был другим, злоупотрблял служебным положением, тем более было чем злоупотреблять, ибо долгое время он занимал высокие административные посты6 на "Ленфильме" и в "Совинкино".

 

Сережа был бедным, как мы все, поэтому 6 рублей 25 копеек были для него, как и для меня, были большими деньгами. Но я за свою гостиницу платила, а у него все оставалось на карманные расходы. Кроме того, он получал деньги не только за себя, но и за бабушку и дедушку (они, конечно, об этом не знали, мы вписывали номера их паспортов в ведомость). Его деньги (свои я отдавала маме за гостиницу) мы тратили вместе на кофе и кайф. С кайфом во Львове, как не странно, было не очень хорошо. Плана вообще было не достать, а ханку, несмотря на растущие там маки, достать тоже было не просто. Это потом, через пару лет, Саша Богачев – питерский поэт, друг и платонический возлюбленный Сережи, и коллега по литературной группировке, поедет во Львов за кокнаром. Чтобы подзаработать. Но это отдельная история…

 

Сережа любил играть в гомосексуальность. Кроме платонического романа с Сашей Богачевым, у него был настоящий роман с Артуром Волошиным, и с Филиппом – автором известной Сережиной фотки – с трубкой и одной из самых стильных фотографий вообще мне известных. Она сродни моей фотки с трубкой, созданной в 91 году известным питерским фотохудожником Вилли – Андреем Усовым – для интервью со мною в «Ленинградском литераторе», сделанным еще тогда юным и начинающим журналистом Русланом Линьковым. Это был один из первых материалов работы Руслана. Он не побоялся сделать его с президентом Фонда культурной инициативы и защиты сексуальных меньшинств им. П. Чайковского. Руслан никогда не был робкого десятка, за реноме не боялся…

 

Трубка, с которой сфотографирован Сережа принадлежала Филиппу. Сережа в год нашего знакомства подарил мне эту фотку с автографом. Он любил ее и еще долгое время всем дарил. Такая же фотка была у Иры Иголкиной, Андреас потерял ее вместе с книгой Сережи«С. А. Д.», изданной тогда еще в Самиздате, фотка была туда заботливо вложена владелицей книжки. А Борис Бергер поместил на обложку изданной уже посмертно книги стихов Сережи "С.А.Д." другую фотку, но похоже с той же трубкой.

 

В 1982 году с группой поэтов-единомышленников Гоша Буренин (Бринь), Артур Волошин (Арти), Леонид Швец, (А. Богачев) создает Петербургскую Школу Новейшей Эклектики. В 83-м году статья об этой школе появляется в английской «Энциклопедии современных русских писателей».

 

Саша Богачев – друг моей, по 80-ой школе, подруги Лены Тельновой. В него былы влюблены многие юные барышни, кроме Лены, у которой он жил на Мориса Тереза, в него была влюблена психолог Маша. А у Сережи с ним был поэтический и платонический роман. Сергей любил кокетничать своими гомосескуальными наклонностями, хотя, конечно, геем в общепринятом смысле слова, он не был. Правда, всю жизнь он был влюблен в Артура Волошина, даже после смерти Арти в 90 году от передозировки, Сережа продолжал любить его, у него был роман с Филиппом, который сделал эту замечательную фотку с трубкой. Может быть еще какие-то романы с молодыми людьми, не знаю или не помню. А вот с барышнями помню. Со мной был скоротечный роман во Львове, не обреминительный, тоже скорее поэтический, правда, и секс между нами был…

 

Сережа – автор восьми пьес, семи стихотворных сборников, эссе по поэтике. А главное, талантливый поэт. Я это поняла с самого начала, с первого дня, с первого поэтического вздоха, с первой паузы между строками… Наследник ямба Сергей Дмитровский. Из укниги «С.А.Д.»: «Тогда ли ты, душа моя и свет, Для верности гадая на ромашке, Поймешь, что я родился не в рубашке, А в эру облысения планет». Или: «В недолгое время, когда я останусь один в утробе чудовища с ласковым взглядом и мехом на чёрном столе, на дороге, где всадник проехал вблизи голосов очага и проточной воды, покажется твёрдой опора под локтем и сон в прокрустовом храме утра не захочет прерваться, день сверху покроется жирной копытною ваксой, а город, в глубокой телеге качая лицом, глотнёт за рекою лесного огня или яда и взвоет о том, что немало камней народил, - пребудет великою верой в отсутствие ада недолгое время, когда я останусь один». Он остался один, остался совсем один в Космосе - 4 марта 2006 года – его не стало. Он умер в Иерусалиме от цирроза печени. Следствие гепатита С. Вот стихотворение, посвященное Артуру Волошину, о любви:

 

Арти

 

Нам, увы, с тобой не до веселья:

скоро-скоро снова зацветёт

и сады пиявкою своею

нас по ближним хуторам расселят,

в руки дав по острому серпу.

 

Я тебя до корочки люблю.

В глупости, неправде, заморочке,

в зимней утомительной отсрочке,

/будто сливы тюкают о дол/

ты молчи, помрёшь и не заплачешь.

Что мне делать, я давно разучен

и сижу, закутанный в подол.

 

Здесь, в душе, где я сейчас бытую,

мне сказали правду про тебя,

что они никто тебя не знают.

А свою коморочку пустую

будешь ты трясти до сентября -

после нас в неё и закатают.

 

Муторно. Ручонки давит жгут.

Все, кто за тебя, до смерти лгут

и в углах о пакости мечтают...


В 82-3 гг. я познакомилась с Олей Эмдиной, она училась у нас в аспирантуре в секторе кино. Я заканчивала институт или только-только закончила, не помню. Хорошо помню, как варили мы ангидриродовку и вслед за этим торчали у Сережи и Оли – они снимали трехкомнатную квартиру где-то, не то на Просвещения, не то в Озерках, и ее сын по утрам, чтобы не беспокоить взрослых, сам собирался в школу – вставал, умывался, готовил себе завтарк. Такого хорошего ребенка я никогда более не видела.

 

А в это время кореш Сережи и друг по литературной кружку, Саша Богачев сидел, именно сидел, а не лежал, в психушке.



[1]  М. Курсанова. Птенцы летят следом…путеводитель по литратурной карте Львова// Знамя, 2003, №6.

[2] Там же.


Subscribe

Comments for this post were disabled by the author